Поведение русского человека

Эта амбивалентность улавливается, например, в русской песне. Описывая манеру исполнения одного из певцов в московском трактире, А. Григорьев обращает внимание на то, что в самых веселых звуках его песни улавливались жалобные стоны. Веселый мотив в его исполнении оказывался веселым лишь внешне. У певца он превращался в томительно-тоскливый. В. Ключевский по поводу русской песни также писал: «Все жалоба, все стон, и нигде светлого мотива, веселого игрового чувства». Сравнивая русскую песню с немецкой, историк отмечал: «Откуда явиться у нас этим светлым поэтическим образам и лицам, какие находим мы в поэзии немецкой? Там жизнь была иная, удалая, свободная, праздничная, если можно так выразиться. Там действительность не была так сурова, чтобы заставить забыть о поэзии; там можно было увлечься народной фантазии в область народных представлений, когда самая жизнь будила в человеке его светлые струны, там женщина всегда являлась со своими правами на гражданство, со своей вещей силой и смягчающим воздействием на общество. А у нас всегда была на первом месте тяжелая нужда, тяжелая борьба с бедной природой да давящими историческими обстоятельствами, татарщиной, византийщиной, боярщиной и прочим».

Можно утверждать поэтому, что праздничное поведение русского человека с присущим ему безудержным разгулом представляет мир, контрастный по отношению к повседневному поведению. И этот контраст имеет мифологическую основу. Иначе говоря, потребность, по Фрейду, стихии выражения Эроса, что применительно к нашей проблематике и символизируют веселье и разгул, оказывается оборотной стороной потребности в Танатосе. Фиксируемая исследователями балагана смеховая стихия народа включает нас в танатологическую стихию, упорно не замечаемую теми, кто пытается реконструировать поведение масс на праздничных гуляньях. Чтобы в этом разобраться, необходимо обратиться к одному из аспектов глубинной космологической картины мира, сформировавшейся на ранних этапах истории.

26.04.2017