Дух фрондерства и критицизма

Дух фрондерства и критицизма не мог появиться в театральной юмористике и потому, что она (как и в «Арзамасе», у прутковцев или в бахтинском «Omphaloste») решала узкоцеховые задачи передового театра, искавшего в капустническом смехе спасения от гипертрофированной серьезности и формализации наработанных приемов. С точки зрения «большой» жизни, более несерьезного и бесцельного занятия нельзя и придумать. Но таковы законы «домашнего Парнаса», что его творчество, вырастая на границе между бытом и искусством, актуализирует другую границу - между личным удовольствием и общественной пользой. Стать тенденциозным означало измену гедонистической сущности интимной культуры, взыскующей личной свободы для ее носителей...

В Москве 1900-х годов после очередного знаменитого мхатовского капустника долго говорили об открытии в Камергерском проезде дурацко-сатирической кунсткамеры, где вместе с классически бесцельным (и бесценным) объектом из мира галиматьи - «очками очковой змеи» - были выставлены брюки Ф. И. Шаляпина «до грехопадения» и «после грехопадения» - с дырами на коленях, «протертыми» певцом во время нашумевшего коленопреклонения перед царем. Нашлись, возможно, современники, которые увидели в этом жесте театра антиверноподданнический пафос. Но, кажется, здесь было что-то и от традиции «братии голянской», когда маскарадно-балаган-ное обнажение и разоблачение преследовало сбрасывание с реальности покровов этикета и искусственного неравенства, открывая доступ в желанное пространство праздничной свободы. Не то плохо, что Шаляпин пал на колени (и кугелевское «Кривое зеркало» ездило в Царское Село давать представление императорской семье), а то плохо, что, утрачивая личную свободу, легко потерять независимость в искусстве и - шире - художественном досуге, с помощью которого можно отгородиться от регламентирующей реальности.

24.07.2017